Записано во второй декаде моего пребывания в Султанате
Дорога от Абд-Азиза до Монсура неблизкая, и вечерами у костра Марат рассказывал мне о тех, кто живёт в глубине пустыни. Не о звероморфах — те твари бессловесные и опасные, — а о дикарях, как их здесь называют. Он говорил, что в самых суровых уголках песков, где не ступала нога караванщика уже много лет, обитают разумные существа — табакси, локсодоны, изредка леонины или кенку, а порой и вовсе люди, полуорки, полуэльфы. Как они выживают там, где даже воздух хочет тебя убить — загадка. Но Марат утверждал, что они чтят духов пустыни как богов, и духи, кажется, отвечают им взаимностью — или, по крайней мере, терпят их присутствие. Я слушал с интересом. В конце концов, мой отец часто повторял, что духи — не друзья и не враги, а собеседники, и кто сумеет выстроить разговор, тот найдёт способ жить даже в самом непригодном для жизни месте.
На пятый день пути произошло то, о чём Марат предупреждал меня ещё в Гирсфорде. Ближе к полудню, когда караван растянулся вдоль старого русла, из-за бархана выметнулась группа всадников на тощих, злых рухах — помеси ящерицы и варана, низких и невероятно быстрых. Разбойники. С десяток, может, чуть больше. Лица замотаны тканью по самые глаза, в руках — кривые клинки, у двоих — луки. Они ударили сбоку, целясь в середину обоза, где везли зерно и ткани. Я уже потянулся было к книге — но рука замерла, не дойдя до страницы. Караванщики справились сами, и справились раньше, чем я успел бы решить, какую руну активировать без вреда для окружающих.
Это не были торговцы, отбивающиеся дрекольем. Марат и его люди двигались слаженно — как те, кто делал это уже много раз. Трое тут же сомкнули строй вокруг головного руха, перекрывая подход к грузу; двое других, с короткими копьями, встретили нападавших на скаку; лучник каравана, немолодой уже человек с трубкой в зубах, снял двоих прежде, чем те успели приблизиться. Сам Марат даже не поднялся с места — он сидел на своём рухе, держа в руке арбалет, но так и не выстрелил. Бой длился не больше нескольких минут. Разбойники, потеряв троих, откатились обратно за бархан и растворились в мареве, оставив на песке только кровь и одного мёртвого варана. Караван потерял в этой стычке лишь силы и чуть меньше литра крови. После прибытия в городе от ран не останется и следа. Жрецы Мастары, как сказал Марат, мелкие раны каранаващиков лечат без платы.
Позже, когда мы двинулись дальше и пыль улеглась, я спросил Марата, стоит ли опасаться повторного нападения. Он покачал головой. «Нет, писец. Эти уже не вернутся. А если кто из их шайки уцелел — так ненадолго. Весть о том, что на этом Пути пролилась кровь караванщика, разойдётся быстро. И тогда сюда придёт братство. Не мы, — он кивнул в сторону Зар-Хамада, — так другие. Караванщик караванщику брат, и за брата здесь спрашивают строго». Я не сомневался в его словах. В пустыне выживают не одиночки, а те, кто держится вместе, и братство караванщиков доказало это задолго до того, как я впервые пересёк Закарийю. Разбойникам в этих песках больше не жить. Они ещё просто не знают об этом. Но узнают, когда на горизонте появятся силуэты рухов и молчание пустыни нарушит не боевой клич, а ровный, деловитый шаг людей, пришедших за долгом.