Глава путевой книги Саафа.
Я сижу и пытаюсь собрать воедино всё, что видел за эти дни. Султанат — место, которое держится на хрупком равновесии, и чем дольше я здесь, тем больше замечаю трещин, невидимых с первого взгляда.
Начну с простого. Женщины здесь не выглядят угнетёнными — они торгуют на рынках, входят в храмы, управляют домами. Но я слишком долго жил, чтобы не замечать разницы. В Дантонске женщина с мечом — зрелище будничное, и никому не придёт в голову спросить, почему она взяла оружие, а не иглу. В Соротуле права полов равны в законах, а не только на словах. Здесь же равенство будто бы подразумевается — но не проговаривается, не закрепляется, не становится правом, которое можно отстоять в суде. Женщина может быть жрицей, и это почётно. Может быть караванщицей, и это уважаемо. Но может ли она стать султаном? Я ни разу не слышал о женщине на троне, и когда спрашивал — осторожно, обиняками, — ответы были уклончивыми до прозрачности. Мне кажется, скорее нет, чем да. И это не закон, а что-то худшее — неписаное правило, которое не нужно доказывать, потому что оно и так впитано с молоком матери.
Бедный люд я видел. В Монсуре, за белокаменными улицами центра, есть кварталы, куда не заходят стражи. Там дома лепятся из обломков песчаника, глины, старых досок, и улочки так узки, что не пройдет и самый худощавый рух. Люди питаются тем, что растёт под ногами — а в пустыне мало что растёт. Коренья, жёсткая трава, из которой варят бурду. Вода дорога. Лекарства дороги. Око Мастары пытается следить за бедняками: жрецы раздают отвары и молитвы, но молитва без толики магии не лечит лихорадку, а ни отваров, ни сил на всех не хватает. Я смотрел на это и думал: а что, если именно здесь — в этих узких улочках, а не в храмах и не в советах — решается подлинная судьба Султаната? Что, если главный вопрос не в том, кто станет следующим султаном, а в том, сколько ещё поколений детей с глазами стариков вырастет, прежде чем эта земля исчерпает их терпение?
Рабство. Я не видел его прямо. Никто не выставлял рабов на рынке, где я покупал шоколад. Но я слышал достаточно, чтобы понимать: оно есть. В разговорах караванщиков, когда они думали, что я уже сплю. В оговорках султанских писарей. В том, как быстро меняли тему, стоило мне спросить о дикарях. Здесь их считают не совсем людьми — тех, кто живёт в пустыне и молится духам, а не Мастаре. И я думаю: а что, если это отношение — не злоба, а страх? Страх перед теми, кто сумел приручить то, что горожане только задабривают? Дикари не строят стен. Они не запираются от пустыни. Они живут в ней — и выживают. Может быть, рабство здесь — извращённая форма признания: признания того, что дикарь в чём-то сильнее, и от этого хочется поставить его на колени?
А чёрные рынки? Я не искал их специально. Если есть запреты — а запреты здесь есть, — значит, есть и те, кто их обходит. И чем дольше я думаю об этом, тем чаще возвращаюсь к одному и тому же слову. Аль-Карим. Я слышал его трижды. В караван-сарае, когда двое смолкли при моём приближении. На привале у паладинов, когда они говорили о верном наведении. И теперь оно вертится у меня в голове, как песчинка, которую не вытряхнуть из книги. Имя? Название? Часть фразы, которую я не знаю? Ответа у меня нет, но я готов поставить всё содержимое своей книги на то, что это слово связано с теневой жизнью Султаната. Возможно, именно эта тень и есть недостающий фрагмент головоломки — тот, без которого картина до конца не складывается.
Подковёрные интриги — вот что, кажется, заменяет Султанату политику. Гильдии грызутся за маршруты. Жрецы — за влияние на султанов. Адамантова Десница стоит особняком, но и она не вне игры. Караванщики — единственные, кто держится в стороне от склок, но и у них свои счёты. Султаны лавируют между всеми, и я ловлю себя на мысли: а что, если это и есть правление? Не власть, а бесконечный танец, в котором нельзя остановиться, потому что стоит замереть — и тебя сожрут?
И всё же я не могу сказать, что Султанат обречён. Я видел слишком много обречённых мест, чтобы знать, как они выглядят. Здесь же — жизнь. Грубая, неуклюжая, полная компромиссов, но жизнь. И посреди всего этого — пустыня. Она учит договариваться с неизбежным. Может быть, именно она и есть та сила, что удерживает Султанат от распада. Не богиня, не султан, не караванщики. А просто земля, на которой слишком трудно жить, чтобы ещё и воевать друг с другом.
Я сижу и думаю о том, что Султанат, при всех его противоречиях, — место колоссальной истории. Она почти вся погребена под песком, но от этого не становится менее живой. Под каждым барханом, кажется, лежит руина — академии, лаборатории, хранилища магов Федерации, которые когда-то считали себя царями этого мира. Я видел очертания стен, проступающие сквозь песок после сильного ветра; я натыкался на оплавленные камни, в которых ещё дремала магия — слабая, как пульс умирающего. Многие руины даже не раскопаны. Многие — даже не найдены. А есть ещё демипланы — карманные измерения, созданные магами Федерацией для экспериментов, — и они, по слухам, до сих пор висят где-то на границе реальности, как запертые сундуки без ключа.
О джиннах я только слышал. Караванщики говорят о них шёпотом: могущественные существа, способные исполнять желания. Я подозреваю, что это не духи в чистом виде, а скорее магически созданные создания — или духи, поднятые магией или молитвами дикарей до немыслимой силы. Ни одного я не встречал и, честно говоря, не искал. Желания — опасная материя, а слова что ты произнесешь при джинне — ещё опаснее.
Феи пустыни чувствуют себя здесь вдоволь. Семья Эстиваль — Солнечные феи, горделивые и могущественные — живут в самом сердце песков и, говорят, считают себя истинными наследниками этой земли. Кальерра — их городская родня, мелкие духи-проказники, что-то вроде домовых, бродяжек и плутов, — населяют улицы, подворотни, базары и, кажется, воруют сладости с прилавков. Я видел мельком одного такого в Монсуре: крошечное существо, чем-то напоминающее ящерицу, с блестящими глазами юркнуло в трещину в стене, и продавец шоколада погрозил ему кулаком.
Здесь слишком много всего. Слишком много, чтобы уместить в одной главе. Я даже не пытаюсь. Может быть, однажды — когда я вернусь в эти земли, когда пройду ещё сотню караванных путей и разберу ещё сотню древних рун — я сяду и напишу обо всём, что видел. Но пока — пока я закрываю книгу. Султанат подождёт. Я двигаюсь дальше.