О Валерийском Султанате

В земли Султаната я вступал с юго-востока, через Гирсфорд — город, который некогда звался Вратами Федерации в Соротуле, а ныне стоит пограничьем между ним и пустыней. Сотня лет, прошедшая с Падения Иезекиля, неузнаваемо изменила здешние края: пустыня разрослась, подступила к окраинам Гирсфорда, и теперь песок лижет старые камни с той же неумолимостью, с какой море точит скалы. Сам город глядит на это соседство с мрачноватым достоинством — он стоит на берегу озера, в которое когда-то впадала Закарийя, и теперь питается водой от другой реки, словно бы отвернувшись от умершего русла.

В Гирсфорде я остановился на ночлег в таверне под названием «Сухая Пристань», где и встретил Марата — караванщика, собиравшегося вести обоз в Зар-Хамад. У него было обветренное лицо и спокойные глаза человека, привыкшего к опасности, а в носу поблёскивало тонкое золотое кольцо — отличительный знак караванного братства, по которому своих узнают в любом городе Султаната. Он выслушал мои расспросы о пустыне, хмыкнул и предложил идти вместе: «Одному тут не след, писец. Пески чужих не любят». Я согласился без колебаний.

Ранним утром мы покинули Гирсфорд, преодолели пограничную заставу и двинулись по территориям Султаната вдоль Закарийи — иссохшей реки, чьё дно ещё хранит форму течения, но само течение ушло так давно, что даже дух воды, кажется, покинул это место. Русло служило нам дорогой первые два дня, и по мере продвижения на северо-запад мир вокруг менялся медленно, как гаснет свет в закатный час. Сперва ещё попадались островки сухой травы и низкие кустарники, цепляющиеся корнями за потрескавшуюся глину; потом и они исчезли, уступив пространство песку цвета старой слоновой кости. Горизонт колебался в мареве, и воздух становился всё суше, всё тише, пока тишина эта не сделалась почти осязаемой — плотной, точно натянутый шёлк.

Я шёл и чувствовал, как нарастает магический фон. Мало-помалу он просачивался в воздух, густел, делался липким, словно патока. В таких местах заклинание — не инструмент, а искра в амбаре с сухим зерном. Оно взорвётся, и на этот взрыв сбежится всё, что прячется в глубине пустыни. Звероморфы, флороморфы, даже аномалии, которым нет названия, — все они здесь чувствуют магию так же остро, как акула чувствует кровь в воде. Я запомнил это ощущение с первого дня — и дал себе слово не колдовать без крайней необходимости.

Караван наш использовал в качестве рухов — так здесь называют любое существо, способное нести груз через пустыню, — огромных ящериц с песочно-серой, местами оранжевой чешуёй и одну невероятно терпеливую змею, чья голова возвышалась над поклажей на добрых два метра. Понятие «рух» у валерийцев само по себе поэзия: оно вмещает в себя всё, на чём можно пересечь пустыню и остаться в живых. На привале, у костра, Марат рассказывал мне легенду о птице Рух — крылатом рухе, которого ищет каждый караванщик, но не находил ещё никто. «Говорят, кто оседлает Руха — тот увидит пустыню сверху и поймёт её, — сказал он, помешивая угли. — А кто поймёт — тому она перестанет быть врагом». Я слушал и записывал; в таких историях часто прячется больше истины, чем в хрониках. Vael’ir torren, sael’mor itharen — «Нет легенды, в которой не было бы доли правды.». Отцовская поговорка снова к месту.

Пустыня раскрывала себя постепенно. Иногда на горизонте поднимались невысокие карстовые горы, изъеденные временем; иногда попадались каменистые плато с редкой, болезненно-фиолетовой растительностью — Марат, наш старший, предупредил, что одна такая колючка способна усыпить взрослого руха. Оазисы, которые мерещились вдали дрожащей зеленью, мы обходили стороной: в этих землях красивое — почти всегда смертельно, и источники воды часто окружены хищной жизнью куда плотнее, чем кажется. Всё это я впитывал с любопытством, шагая по руслу мёртвой реки, и Закарийя вела нас всё дальше к городу, которого я ещё не видел, но уже начинал чувствовать.

Зар-Хамад показался на рассвете третьего дня — сперва сторожевые башни, потом стены из белого песчаника, светящиеся в первых лучах солнца. Над главными воротами, выходящими на караванный тракт, выбита восьмиконечная звезда с глазом в центре — знак Мастары. Глаз смотрит пристально и, кажется, без угрозы, но с обещанием: здесь видят каждого. На башне у входа стоял жрец в серых одеждах с фиолетовой каймой — цвет турмалина, священного камня богини. Когда караван поравнялся с воротами, жрец поднял руку, и Марат остановил головного руха. Короткий разговор — кто мы, что везём — был скорее ритуалом, чем допросом. Жрец говорил тихо, но каждое его слово звучало отчётливо, как треск печати. Мне он задал только один вопрос: «Несешь ли ты магию, путник?» Я ответил, что я писец и везу только книгу и память, и он кивнул, пропуская меня. Позже я узнал, что такие жрецы встречают каждого прибывшего — решая, кому можно войти, и предупреждая о том, что происходит в городе. Сегодня, по его словам, в городе было спокойно. Спокойствие здесь — ценность, которую научились беречь.

Внутри стен Зар-Хамад оказался светлым и неожиданно тихим. Улицы мостили белым песчаником, отчего даже в полуденный зной город не казался душным; камень отражал солнце, и воздух дрожал над мостовыми золотистой рябью. Дома — плоские крыши, узкие окна, аркады во внутренние дворы — лепились друг к другу, создавая тень и уединение. Пахло пряностями, сухим мясом и чем-то цветочным — хризантемой, как я узнал позднее; этот запах сопровождал меня весь день. Хризантема и турмалин — два символа Мастары, неразлучные, как свет и тень. Цветок напоминает о знании, которое цветёт даже среди песков; камень — о силе, которая не карает, но сдерживает.

Я нашёл ночлег в караван-сарае и первым делом уединился в отведённой мне комнатушке — тесной, но чистой, с узким окном под самым потолком. Переход через пустыню вымотал меня не столько тяжестью пути, сколько песком. Он был повсюду. В складках одежды, в волосах, в книге — я потом ещё долго вытряхивал его из страниц, — и даже, кажется, в мыслях. Валерийцы моются редко и скупо: воды в городах мало, и каждая капля на счету. Я это понимал разумом, но тело мое, привыкшее к иным обычаям, протестовало глухо и настойчиво. В конце концов, оставшись один и плотно задёрнув занавеску, я не удержался. Пара тихих фокусов, почти беззвучных, — и песок осыпался с меня серой пылью, а кожа вновь обрела способность дышать. В городе защита Мастары держит пустыню в узде, магия не вспыхнет и не привлечёт лишнего внимания. А жрецы у ворот, думаю, не узнают об этой маленькой слабости. В конце концов, я обещал им не колдовать — но ничего не говорил о чистоплотности. Магия здесь под запретом для всех, кроме жрецов Мастары, и жрецы следят за этим строго. Мне рассказали о турмалиновой тюрьме — камере под храмом, в которой лежит крошечный, с ноготь величиной, кристалл, источающий такой плотный магический фон, что даже сильный чародей не может сплести в ней заклинание. Одного маленького осколка хватает, чтобы запереть магию наглухо. Я думал об этом, сидя в караван-сарае и глядя, как в окно льётся фиолетовый отсвет заката — того же оттенка, что и турмалин.

Позже, спускаясь в общий зал, я проходил мимо лестницы, где двое караванщиков вполголоса обсуждали что-то своё. Они смолкли, едва заслышав шаги, но прежде чем голос стих до шёпота, до меня долетело: «… Саван Абд Аль-Карим…» — а следом слово, похожее на «северный тракт» или что-то в этом роде. Я тогда не придал значения. Мало ли имён звучит в караван-сараях.

На следующее утро я отправился на рыночную площадь — и она встретила меня шумом, густым, как пряный дым. Здесь, за городскими стенами, жизнь кипела совсем иначе, чем в пустыне: с криками зазывал, с детским смехом, со скрипом телег и звоном монет. Торговали всем, что только можно вообразить. В одном углу площади продавали рухов — молодых ящериц, пару верблюдов и гигантского жука, которых покупатель осматривал так же придирчиво, как в других странах осматривают лошадей. В другом крае высились горы апельсинов, ярких, точно маленькие солнца, и я невольно задумался: где они растут? Среди песков апельсиновым рощам взяться неоткуда. Позже Марат обмолвился, что в городах есть оранжереи, но найти их мне так и не удалось — как я ни старался. Зар-Хамад умеет хранить секреты.

Я уже собирался двинуться дальше, когда заметил у одного из прилавков двоих. Они не походили на обычных покупателей — ни мешков, ни корзин, ни рассеянного взгляда, каким горожане скользят по товарам. Скорее наёмники: крепкие, с оружием на поясе, в добротной, но неброской одежде. Они о чём-то тихо говорили с торговцем, и тот отвечал им без улыбки, коротко и, кажется, без обычного базарного красноречия. Руки его лежали на прилавке неподвижно, а товар перед ним был разложен скупо — несколько амулетов, связка сушёных трав, что-то завёрнутое в тёмную ткань. Я не разобрал слов, но вся сцена отчего-то отдавала не торговлей, а расчётом. «Либо местный султан трясёт налоги так жёстко, что бедолаге понадобилась личная стража, — подумал я, — либо кто-то иной взял на себя заботу о его безопасности». Второе мне показалось вероятнее, но я не стал задерживаться, чтобы проверить.

Пряности лежали на прилавках разноцветными холмами — шафран, кардамон, сушёный перец, — а рядом с ними продавали валерийский шоколад, тёмный и маслянистый, ломающийся в руках с тихим хрустом. Удивительно, но на жарком Солнце он не таял. Я попробовал кусочек и понял, почему за границей его ценят так высоко: он отдавал чем-то цветочным и чуть солоноватым, словно вобрал в себя вкус самой пустыни. Тут же торговали зерном, козами, тканью, сладостями в меду — рынок был живым, жадным до жизни, и на мгновение я забыл, что нахожусь в сердце земли, которая ещё сто лет назад была выжжена войной.

В дальнем ряду я заметил прилавок с магическими предметами. Мелкие амулеты, защитные обереги, шары-светильники — слабые вещи, на которые пустыня не отзывается. Продавец, молодой парень с быстрыми глазами, охотно показывал товар: тут были и камни удачи, и зелья лечения, и даже пара сумок хранения. Я перебирал их в руках — неплохая работа, хотя и на мой вкус многовато лишнего — и ловил себя на мысли, что многие мои рунные заготовки здесь, увы, бесполезны. Точнее — опасны. Любая магия, проведенная через руну, могла бы вспыхнуть слишком ярко и привлечь то, что лучше не привлекать. Жаль. Я привык полагаться на свою книгу, но пустыня диктует свои правила — и требует лёгкости. Иногда мудрость не в том, чтобы нести с собой всё, а в том, чтобы оставить лишнее у ворот.

Вернувшись с рынка, я ещё долго бродил по улицам, пытаясь уловить незримое устройство здешней жизни. Власть местного султана в Зар-Хамаде чувствовалась. Она проявлялась в мелочах: в том, как чисто выметены мостовые перед дворцовым кварталом; в том, как вытягиваются в струнку стражники у дверей совета; в том, как чеканят монету с профилем нынешнего правителя города и восьмиконечной звездой на обороте. Над главной площадью висит штандарт с гербом города: серебряная башня на песочно-золотом поле, а по кайме — хризантемы, вплетённые в узор тонкой данью Мастаре. По вечерам штандарт подсвечивают масляными лампадами, и башня, кажется, проступает из ткани, как мираж. Всё это знаки присутствия, и горожане относятся к ним с привычным почтением. Однако чем дольше я наблюдал, тем отчётливей понимал: султан здесь не владыка в привычном смысле слова. Он — управленец, нанятый городом, и его кресло стоит на перекрёстке интересов куда более могущественных сил, чем он сам.

И ещё я думал о караванщиках. Формально они не правят. Но попробуйте представить Зар-Хамад без караванов — и вы увидите город, задохнувшийся за месяц. Это они решают, дойдёт ли зерно до Мир-Захима, пересечёт ли шёлк пустыню, доберутся ли лекарства до оазисных поселений. Без них вера в Мастару осталась бы красивой легендой, запертой в храмах, а города-государства превратились бы в острова, отрезанные друг от друга. Жрецы хранят знание и безопасность в стенах — но караванщики несут жизнь между стен. Они кровь Султаната, и кровь эта течёт без выходных.

Я так и не пришёл к окончательному выводу, кто же правит этой землёй. Может быть, пустыня. Может быть, богиня. А может быть, никто — и в этом зыбком равновесии кроется, как мне кажется, главная особенность Валерийского Султаната.

Позже, сидя на плоской крыше караван-сарая и глядя на засыпающий город, я поймал себя на мысли — весьма горькой, стоит признать. Некогда Мастара была богиней магии, и маги, взращённые под её оком, отреклись от неё. Они сочли себя выше богов, а людей без дара — за скот. Они пали. И теперь, сто лет спустя, обычные люди вновь приняли её — перерождённую, ставшую богиней пустыни и знания — и боятся магии, как огня.

В этом есть глубокая ирония: магия никуда не исчезла, её просто заперли в храмах, как монстра в клетке, и ключ доверили жрецам. А пустыня, рождённая магической катастрофой, тихо поглощает руины старого мира — терпеливо, как море, которому некуда спешить.

На третий день моего пребывания я стал свидетелем ритуального танца Цветка и Клинка. Его исполняли две жрицы Мастары во внутреннем дворе храма, куда пускали немногих, — мне посчастливилось попасть благодаря рекомендации Марата. Танец этот предварял отправление большого каравана на север, к Мир-Захиму, и должен был испросить благословения пустыни.

Я смотрел, как жрицы двигаются — одна с хризантемой, другая с коротким изогнутым клинком, — и не мог отвести взгляда. Цветок и сталь, знание и опасность, жизнь и смерть: движения были медленными, текучими, словно песок пересыпался из ладони в ладонь. Музыки не было — только тихий ритм, который отбивали босыми ногами о каменные плиты. Когда танец закончился, одна из жриц улыбнулась мне и сказала: «Пустыня видит тебя, писец». Я поклонился. Не каждый день тебя замечает не только богиня, но и сама земля.

Я покинул Зар-Хамад на четвёртый день, вместе с тем же караваном, что уходил на север. Позади остался белый город, его тихие улицы и запах хризантем, впереди лежала пустыня.