О мёртвом городе Сами-Фуркан и Трещине, к югу от Биньямина

К северу от Монсура караванный путь раздваивается, точно язык змеи. Одна дорога уходит прямо — на север, в сторону Иштара, к городу Захир-Хади, что после Падения Иезекиля отошёл Иштарской Империи и теперь носит чужие знамёна. Вторая — забирает к востоку, огибает карстовые горы и, стиснутая ими, ползёт дальше на север, к Биньямину. Я выбрал вторую из любопытства: восточный тракт сулил меньше чужих глаз и больше тишины. А ещё там лежал Сами-Фуркан.

Дорога к Биньямину — точно трещина в камне, в которую втиснулся целый мир. Карстовые горы обступают её с обеих сторон — невысокие, изъеденные временем, серые в полуденном свете и сиреневые на закате. Они образуют естественный карман, в котором городок прячется от пустыни, как зверёк от ястреба. Воздух здесь иной — менее сухой, с привкусом известковой пыли и слабым, едва уловимым запахом мёртвого дерева. С запада, аккурат посередине между путём на Захир-Хади и дорогой к Биньямину, темнеет лес. Аль-Маййит — так называют его местные. Мёртвый Лес. Издалека он кажется скопищем обугленных колонн, но чем ближе подходишь, тем яснее проступают очертания стволов — скрюченных, словно в агонии, и совершенно лишённых листвы. Я видел его духа. Он был под стать самому лесу — мёртвый, тихий, злой, яростно охраняющий свою территорию. Ни шёпота, ни движения, только плотное, как камень, ощущение: не входи. Я и не стал.

В Биньямин я прибыл вечером. Городок невелик — несколько улиц, караван-сарай, храм Мастары и стена из всё того же белого песчаника на восточном краю, за которой начинается дорога в Торн. Некогда здесь кипела жизнь: Биньямин был последним живым форпостом перед Сами-Фурканом, крепостью-городом, охранявшим границу Федерации. Теперь Сами-Фуркан мёртв. Пустыня пожирает его медленно, но неотвратимо: песок заносит мостовые, забивается в окна, ложится в трещины камней, как время ложится в морщины старика.

Мне повезло. В Биньямине стоял отряд Адамантовой Десницы, готовивший вылазку в руины за магическими материалами. Я представился писцом и летописцем — набившая оскомину, но надёжная маска — обронил несколько фраз, намекнул, что знаю, где могут лежать старые хранилища, и они взяли меня с собой. Я каждый раз удивляюсь, как легко это выходит. Пара правильных слов, спокойный взгляд, и вот я уже иду в сердце мёртвого города под защитой паладинов. Любопытно. Люди, кажется, хотят верить, что старый писарь с книгой — не более чем старый писарь. Так удобно.

Сами-Фуркан встретил нас молчанием. Улицы его были прямы и широки — наследие Федерации, привыкшей к размаху, — но теперь по ним гулял только песок. Дома стояли с выбитыми окнами, кое-где обвалились крыши, а на стенах ещё держалась старая штукатурка цвета охры, исцарапанная временем и когтями. Здесь всё ещё чувствовалась магия — та, что пропитала камни за столетия существования Федерации. Она не была враждебной, но была… беспокойной, точно эхо давно сказанного слова, которое не может улечься. Я заметил несколько магических кругов, выложенных в мостовых, — старых, ещё довоенных, — и они слабо мерцали в сумерках. Паладины обходили их стороной. Правильно делали.

Мы искали материалы. Сами-Фуркан — кладезь для тех, у кого хватает отваги или глупости сюда соваться. В подвалах и уцелевших башнях, говорят, до сих пор лежат артефакты Федерации: амулеты, жезлы, книги формул, флаконы с эссенциями, металлы, пропитанные магией. Иные из них — просто ценность, иные — оружие, а иные — такое, что лучше не трогать вовсе. Я помог отряду парой советов — где, по моим прикидкам, могли быть склады, — и размышлял о том, сколько опасного наследства оставила после себя Федерация и сколько ещё его предстоит выгрести. Века пройдут, а всё не управятся.

Пока мы продвигались через центральную площадь, из-за остова рухнувшей башни выбрался голем. Старый, боевой, работы времен федерации — грубый металл, тускло мерцающие в швах магические жилы. Он двигался рывками, но целенаправленно: видимо, сторожевые чары не выветрились за сто лет и признали в нас нарушителей. Паладины среагировали мгновенно. Командир выкрикнул приказ, и вокруг передней шеренги расцвели мерцающие поля щитов — магия, хоть и всего первого круга силы. В следующий миг командир прочитал какое-то заклинание, которое, казалось бы, не сработало вовсе — ни луча, ни вспышки, — однако следующий его удар по голему, когда тот приблизился, вспыхнул с такой яркостью, что я на миг зажмурил глаза. Голем был явно дезориентирован, его повело в сторону, и в эту заминку ударили остальные — мечами, молотами, заклинаниями. Сражение длилось недолго, но было шумно и жестоко: металл крошился, искры летели в сухой воздух, кто-то из паладинов упал на одно колено — тут же поднялся, излеченный товарищем. Когда всё кончилось, на мостовой осталась груда оплавленного железа, а у людей — ни одной серьёзной раны.

Я смотрел на пламя костра и думал: а так ли строг запрет, как мне расписывал Марат? Он, конечно, караванщик — ему в пустыне колдовать нельзя ни под каким видом, это понятно. Но здесь, в городе? Получается, что на магию можно получить благословение. Можно купить его за долю добычи? Или заплатить щедрым пожертвованием храму? Или же Око Мастары само выбирает, кому дать разрешение, а кому нет, и паладины честно прошли этот отбор? Я не знал ответа. И чем дольше я размышлял, тем любопытнее становилась другая деталь: Адамантова Десница — насколько я знаю, это орден Всеотца, а не Мастары. Они служат другому богу. И всё же получают благословение здесь, в твердыне богини Пустыни. Это не просто разрешение — это жест. Сотрудничество двух культов, которые, вообще-то, не обязаны ладить.

Тут до меня донёсся обрывок разговора двоих паладинов, сидевших поодаль. Один, помешивая угли, сказал негромко: «…Аль-Карим не подвёл, правильно навёл, тут и правда было чем поживиться». Второй кивнул. Говорили они без опаски, но вполголоса, и моё присутствие, видимо, не считали помехой. Я не подал виду, что услышал. Мысль о том, что это имя я уже встречал раньше — там, на лестнице караван-сарая, — кольнула и погасла. Мало ли кто помогает паладинам? Может быть, обычный проводник. А может, и нет.

Сами-Фуркан стоит на плоскогорье, и с восточного его края открывается вид, от которого захватывает дух даже у меня. Далеко впереди, километрах в тридцати, земля обрывается разом, точно рассечённая гигантским клинком. Трещина. Она тянется с севера на юг, насколько хватает глаз, и уходит на многие сотни метров вниз, в темноту, которую не берут ни солнце, ни магический свет. Образовалась она сотни лет назад — во времена Войны Раскола, когда Белл, бог Войны, сошёлся здесь в битве с самой Мастарой, тогда ещё богиней магии. Они бились за независимость этих земель — тогда ещё не Султаната, а Федерации магов. Белл пал. Мастара была разбита на множество осколков. И маги Федерации, в своей беспримерной гордыне, не удосужились собрать её воедино. Им, видите ли, было недосуг. Теперь мы имеем то, что имеем: пустыню, Аль-Хашим, запрет на магию и богиню, переродившуюся из обломков. А трещина осталась — как шрам на теле земли, как напоминание о том, во что обходится гордость.

Я стоял и смотрел туда долго. Оттуда сквозило магическим фоном, тягучим и неровным, как дыхание спящего гиганта. Я не возьмусь судить, какой он там силы — слишком далеко, слишком искажено пространство между нами, — но воздух дрожал даже здесь, на плоскогорье. Думаю, вряд ли бы даже Нико туда полез. Мысль эта пришла неожиданно и задержалась дольше, чем следовало. Нико, будь он здесь, наверняка бы хмыкнул, прищурился и заявил, что я старею и становлюсь осторожным до трусости. А потом, я думаю, всё-таки не полез бы. Потому что при всём своём ураганном безрассудстве он отнюдь не глупец. И если уж даже ему расхотелось бы испытывать судьбу — значит, место и впрямь того стоит. Я давно не видел Нико. Хотелось бы встретиться, поболтать — пусть даже разговор, как обычно, перешёл бы в спор, — и выпить чего-нибудь крепкого. Но он уже давно не на материальном плане. И я не знаю, когда загляну в Астрал снова.

Что на дне трещины? Подземные пещеры — вот что. Говорят, они пронизывают весь континент сетью ходов и полостей, о которых поверхность не подозревает. А вот что в них водится… Этого не знает никто кроме самых смелых дроу. Я бы предположил, что глубина прячет в себе нечто древнее, возможно — кого-то из магов Федерации, пережившего собственную смерть. Или что похуже. Но гадать можно бесконечно. Истина, как всегда, лежит на дне и не просится наружу.

Мы вернулись в Биньямин засветло, с трофеями и без потерь. Паладины благодарили меня, хлопали по плечу, звали с собой в Монсур — там у них орден, и, кажется, они решили, что такой полезный писарь им пригодится. Я отказался, сославшись на дела. Сами-Фуркан не место для будничных посиделок, и хотя я отлично умею избегать опасностей — а в этот раз мне даже не пришлось колдовать, — я знаю, что второй визит может сложиться иначе. Пустыня не любит, когда тревожат её мёртвых. А трещина — и подавно.

В книгу я внёс короткую памятку: «Сами-Фуркан: старые магические круги ещё активны, особенно в восточной части. В подземелья — без крайней нужды не лезть. Трещина тянется до горизонта; вероятно, соединяется с глубинными пещерами. Аль-Маййит — обходить». И, подумав, добавил: «Нико не полез бы. Пожалуй, лучшая характеристика». Последнее — с улыбкой, но и с долей тоски. Иногда хочется, чтобы старые друзья были ближе, чем по другую сторону мира живых.